Благородный Аякс

Немецкая овчарка черного окраса

Леонид уже года три жил в двухместной комнате общежития тракторного завода, куда устроился сразу же после армии. Работал от души, так как относиться к этому делу спустя рукава не привык, да и заводом гордился. Как никак — «флагман казахстанской индустрии». Кстати, тогда оно так и было: говорят, коллектив в двадцать четыре тысячи. В общежитии все было в норме. Сосед, Сергей, товарищ по цеху, тоже недавно из армии. Оба они ни официального порядка, ни неофициальных обычаев и традиций, плохих и хороших, не нарушали, а жили тихо и спокойно, как и все.

Все бы хорошо, но с некоторых пор новая комендантша проявила к Леониду непонятное и странное внимание. Однако о мужской психологии понятия не имела и не знала, что силок для мужчины должен быть сплетен из крепких и тонких нитей заботы, внимания и ласки. Кроме того, там должны быть волокна кокетства, рассеянной задумчивости, красноречивых взглядов и прочее. Одним словом, появление охотника должно вызывать у жертвы положительные эмоции. Но вместо всего этого были грубые придирки — то в комнате не убрано, то пришел не вовремя, то радио громко говорит, то еще что-нибудь. Причем виноват всегда он, а не Сергей. Мужики шутили:

— Да ублажи, успокой ты ее.

Но такая форма примирения была не для него. И однажды комендантша его все-таки достала. Леонид не выдержал:

— Да уйду я отсюда! Уйду! На этой же неделе, сразу, как только с авансом буду!

Такого результата от своего внимания ошалевшая от любви администраторша не ожидала и заглохла, думала — перегорит. Но он не «перегорел», хотя и «на этой же неделе» не вышло. Не было куда.

«Надо пригласить, — подумал Игнат, когда слух о конфликте дошел до него. В цехе — это быстро. — Все не так пусто в доме, да и лишняя копейка не помешает».

— Говорят, у тебя в общежитии нелады, — первым начал он, когда в конце обеденного перерыва они встретились у сатуратора [лат. Saturator –насыщатель. Здесь прибор для насыщения углекислотой прохладительных напитков. В советское время в каждом цехе стоял сатуратор с бесплатной газированной водой].

— Да есть немного, — Леонид вопросительно посмотрел на Игната: откуда знает и какое ему дело. — А что, у тебя предложение? — не надеясь на помощь, спросил он.

— Есть, — просто ответил Игнат. — Если, конечно, устроит. Приходи после работы, посмотришь, а об остальном договоримся.

Леонид пришел ближе к вечеру и с бутылкой. Видимо, самому себе дал согласие на еще неизвестные условия. Однако все его устраивало: питание, а главное, небольшая угловая комнатушка, в которую нужно идти через зал, чистая, светлая, не по-городскому уютная. А о стирке забыли: Игнат и Людмила об этом не заговорили, а Леонид постеснялся, решил — прачечная. Назавтра он и перебрался — пожитков всего ничего. Все уместилось в двустворчатом, видавшем виды платяном шкафу, еще и место осталось.

— На случай, если разбогатеешь, — пошутила Людмила.

Постоялец, кивнув, улыбнулся шутке и глянул на хозяйку. Она поспешно вышла.

С хозяевами отношения у Леонида наладились, можно сказать, сразу. Людмила к нему за помощью не обращалась, а с Игнатом во дворе постоянно что-то делали: то сетку куриного вольера заменят, то забор подправят, то в сарае порядок наведут. Да мало ли работы мужику в собственном доме. Потом сядут на крыльцо, закурят и молча ждут, когда Людмила позовет к столу. Но бывало так чаще в выходной, когда оба дома или совпадали смены.

С Аяксом было сложнее. Он не сразу признал постояльца и потому, когда тот бывал дома, сидел на цепи. Первое время Леонид, подходя к калитке, звал хозяев, чтобы впустили. Аякса, чаще всего Людмила, закрывали в будке, обеспечивая безопасный проход. Со временем пес к нему привык, но особой симпатии не выражал. Леонид же свою зависимость от него понимал, заискивал и даже пытался кормить. Аякс молча и снисходительно смотрел на него, но к миске не торопился — выдерживал достоинство. Когда же тот отходил, медленно приближался, так же не спеша ел и, изредка поднимая голову, одаривал Леонида тем же презрительным взглядом. Однако постоялец надеялся, что со временем отношения улучшатся. Но этого не случилось. Правда, врагами они тоже не стали, но любви, даже дружбы между ними не возникло. Наверное, Аякс чувствовал, что это все-таки чужой.

Другое дело Игнат. Всегда сдержанный, он любовался псом чаще издалека и особой заботы о нем не проявлял. Однако, сев на ступеньки покурить, иногда подзывал его, гладил упругую крепкую шею, почесывал за ушами и приговаривал:

— Хороший Аякс, хороший.

Аякс принимал ласку, перебирал передними лапами, кончик хвоста слегка подрагивал.

Этот двор для него стал родным, по собачьим меркам, давно — года три назад. Привез его Игнат из-под Кемерово, куда ездил с Людмилой в гости к брату. Купил случайно: хозяева уезжали в Германию, собаки в селе были почти в каждом дворе, а у кого не было, тем и не нужно. Так что продать было некому. Игнат, как и всякий охотник, к собакам неравнодушен. Был у него сеттер Дунай, ходил с ним на дичь, но в прошлом году случилась беда: самосвал завозил перегной и въехал во двор с поднятым кузовом. Из-за этого самого кузова шофер не заметил, как Дунай оказался прижатым к забору, и если бы тот не завизжал, вообще мог быть задавлен. После этого он долго ходил как-то боком, почти не ел, а месяца через два вообще слег и не встал. Игнат погоревал: к собаке привык, да и пес не такой уж старый, всего девять лет, и натаскан лучше иной собаки, но вот незадача. Другую собаку Игнат заводить не стал, охоту забросил, а ружье, густо смазав, завернул в тряпицу, уложил в чехол и отнес в подпол, в сухую клетушку, где складывали старую мебель.

Теперь вот смотрел Игнат на статного годовалого «восточника» [собаков. разг. – немецкая овчарка восточно-европейского типа] и не мог отвести глаз. Совершенно черный, длинный, но уже с крепкой спиной и широкой грудью, он смотрел с интересом на возможного нового хозяина, не проявляя ни расположения, ни агрессии, но по-собачьи настороженно.

— Беру, — сразу согласился Игнат, не спросив о цене и не посоветовавшись со стоящей рядом Людмилой.

— Берем, — поправился он, чтобы ни у кого — ни у Людмилы, ни у продавца — не возникало сомнений.

Отъезжающий отдал ему все — и собаку, и все ее снаряжение, и даже — это в селе-то — паспорт и родословную. Объяснил: щенка брал в Кемерово, в клубе, так что без обмана. Отсюда у собаки и кличка, какую на селе не встретишь, имя героя Троянской войны. Игнат понимал, что клуб не гарантия подлинности документов, бывает, и туфту подсунут. Но лучше всяких печатей его убеждал экстерьер Аякса и его умные, выразительные глаза.

Форму №1 — документ на провоз собаки в междугороднем транспорте — местный ветеринар сделал без волокиты и без причитающихся в таких случаях пол литры. Правда, не из добродетели, а просто был в годах и здоровье пошаливало.

Жильем Аяксу определили отремонтированную будку Дуная, но на цепь сразу не посадили, да и не было необходимости — во-первых, молод, еще и у прежнего хозяина не был на цепи, а во-вторых, должен ознакомиться со своими владениями, пометить их границы, и тогда уж зайти во двор чужому даже через калитку будет опасно.

Прошел год. Аякс заматерел, у него уже давно нет по-щенячьи угловатых движений, они стали уверенными и спокойными. Появился гордый, высокий постав головы, еще шире стала грудь, резче обозначилась холка. Перемены в экстерьере обеспечивал Дмитрий. Была задумка — через год, закончив учебу в машиностроительном техникуме, идти служить в армию в погранвойска с уже немного подготовленным трехлетним Аяксом. Во дворе, рядом с оградой он соорудил нечто, похожее на «глухой забор», — спортивный снаряд, у которого можно менять высоту, вставляя в пазы или убирая доски, и заставлял Аякса прыгать через него. Надоевшие и ставшие ненавистными прыжки укрепили собаке мышцы спины и груди, ближе к стандарту изменили постав передних и задних лап.

Но мечты Дмитрия в одночасье рухнули. На первом же экстерьерном ринге Аякс был снят, так как оказался односторонним крипторхом [крипторхизм – односторонний или двухсторонний. Явление, при котором у половозрелого самца одно или оба яичка не опустились в мошонку]. В дальнейшем клуб по этой причине рекомендацию в армию не дал, хотя как позже стало известно, на служебных качествах собаки это не отражается. Просто в клубе захотели стать христианами больше, чем Иисус Христос, и переусердствовали. Что ж, Дмитрий пошел по своей специальности тракторостроителя в танковые войска и в экипаже был механиком- водителем и о неудаче с собакой не жалел.

После ухода Дмитрия в армию Аякс свою любовь перенес на хозяйку. Она его кормила, чистила, убирала вокруг будки остатки обглоданных костей, в общем делала все то, что и сын, лишь не бегала с ним и не заставляла прыгать через «глухой забор». Когда Людмила выходила во двор по каким-то делам, даже не касавшихся Аякса, он все равно подходил к ней, тыкал свой холодный и мокрый нос в ладони и терся о ее крепкие и статные ноги: требовал ласки. Она приседала перед ним на корточки и, прижимаясь к мягкой и теплой морде, гладила ему грудь, спину, лапы. От удовольствия Аякс жмурился и тихо повизгивал.

В свои сорок лет после рождения двух детей Людмила не расплылась, как многие ее ровесницы и даже моложе ее. Конечно, не тот задор, нет уже былой девичьей стройности, легкости, быстрых и резких жестов. Но появилось другое —  крепко сбитая плотная фигура зрелой женщины и в то же время нежные округлые плечи, все еще четко обозначенная талия и неспешные плавные движения, и взгляд серых глаз не был, как в молодости, дерзким и вызывающим. Сейчас из-под длинных, как и прежде, ресниц смотрели спокойные внимательные, изучающие глаза умной, знающей себе цену женщины. Говорила она не торопясь, не как иные женщины, которые боятся, что собеседник их перебьет. Не было в ее речи и крикливых интонаций, как у некоторых соседок, вечно скандаливших со своими домашними. Речь была ровная, уверенная и при этом в конце фразы слова она немного растягивала, придавая говору какую-то ласковую напевность.

Игнат к этому привык и давно, можно сказать, не замечал. Спокойные, уравновешенные отношения Игната с женой утвердились давно, еще после рождения первенца и были лишены той страсти, которая бывает в первые год—два супружества. На других женщин не заглядывался, но Людмилой втайне гордился, хотя вида не показывал. Молчаливый, немного нескладный, он нравился Людмиле своей уравновешенной основательностью и какой-то сдержанной крестьянской силой, которая исходила от него, от всей его фигуры, несколько тяжеловатой и потому, пожалуй, немного неуклюжей. Как и всякий сельский человек, да еще и механизатор, был он мастеровит и, придя со смены, немного отдохнув, всегда находил себе работу. Поэтому и дом, и двор, и сарай, и небольшой огородик за домом были ухожены и радовали глаз чистотой и аккуратностью.

Иногда в выходной, по вечерам, когда Игнат сидел перед телевизором или листал газету, Леонид предлагал:

— Как? Может, сбегаю? Посидим?

Игнат медленно поворачивал к нему тяжелую голову и, словно делая одолжение, лениво цедил:

— Сбегай.

Но бывало и так, что Людмила сама доставала откуда-то запотевшую бутылочку. Но как бы то ни было, на столе тарелка с небольшими хрустящими солеными огурцами, ярко красные помидоры, бока которых вот-вот лопнут от переполнявшего их холодного пряного рассола — все из бочки. Делать соленья Людмила была мастерица. Здесь же ломти толстого, в ладонь, с прожилками сала и три граненых, далеких от изящества, стопки, конечно, хлеб. Обходились обычно без вилок и тарелок, брали просто —  руками.

Но главное, конечно, разговор — неспешный, степенный и ни о чем — так, перескакивали с завода на быт, с быта на город, с города на молодежные нравы, потом, вообще, «за жизнь». Говорил все больше Леонид. Игнат кивал и изредка вставлял одно-два слова. Людмила же в разговоре была по-женски активна, но не тараторила, хотя часто возражала особенно в оценке молодежных проблем. Тут и молчаливый Игнат оживлялся: дочь уже год как замужем, а еще через год вернется Дмитрий. Куда его? Учиться? Работать? Жениться? Надо думать. Наверное, лучше будет взять его к себе на тракторный.

— А ты почему не женишься? — вдруг неожиданно спросил Игнат постояльца. — Вроде бы пора. Сколько лет-то? Двадцать четыре? Двадцать пять? Неужели невесты еще нет?

Невесты у Леонида действительно не было. Так, встречался с разными девчатами, чаще со своими, заводскими, но на их «территории». К себе, в дом Игната, не приглашал: понимал — неудобно, да и не только это. Ночевать всегда приходил домой, часто поздно, бывало, под утро, иногда выпивши, но в меру. Тогда он, неслышно ступая, проходил в свою комнату и укладывался. А утром стеснялся поднять глаза, особенно на Людмилу. Но хозяева тактично делали вид, что ничего не произошло. Понимали — дело молодое, житейское. Но Аякс к таким возвращениям относился иначе.

У калитки он молча пропускал постояльца, и если не темень, то можно было бы увидеть в глазах собаки презрение к человеку, пьющему всякую гадость, которую никакая уважающая себя псина в рот не возьмет.

— Да, двадцать пять, — не то с гордостью, не то с сожалением сообщил Леонид.

Людмила встала.

— Вот и картошечка поспела. — Она высыпала в миску дымящуюся картошку в «мундире», поставила солонку. Села, подперев раскрасневшуюся щеку рукой, но головы не поднимала и в разговор не вмешивалась.

— И что, до сих пор невесты не нашел? — настаивал вдруг ставший любопытным Игнат.

— Ну, мужики, — улыбнулась, взявшая на себя инициативу, Людмила, — наливайте.

И не дожидаясь, пока Игнат протянет к бутылке руку, поспешно наполнила еще не до конца выпитые стопки.

— Давайте! За что?

— Как за что? — Леонид удивленно оглядел стол. — За хозяйку, за ее труд. Где бы я еще попробовал таких солений.

— Да, да, — поддержал Игнат. — Это она может. Это еще когда мы жили… — и неожиданно для всех стал рассказывать о том, как еще там, под Кемерово, сватался к Людмиле, как в ее доме угощали его такими же огурцами и помидорами, как пили водку, закусывали соленым арбузом, и как будущая теща нахваливала молодому трактористу умелые руки своей дочери.

Людмила затихла, потупилась, еще больше зарделась. Леонид же не перебивал, с интересом слушал и лишь в частые паузы, поощряя Игната, вставлял: «точно», «это правда», «сразу видно», «да-да», «так бывает» — и еще что-нибудь, подходящее теме. Больше бутылки они не выпивали, не принято было, — и когда часа через три она заканчивалась, сама собой прекращалась и беседа. Леонид благодарил за ужин, желал всем спокойной ночи| и отправлялся спать.

Сегодня Людмила встала пораньше. Нужно было приготовить завтрак Игнату, который придет с ночи, и отправить Леонида в первую. Тот уже наскоро позавтракал тем, что умело на скорую руку приготовила хозяйка — гречневая каша с разогретой, будто только сейчас поджаренной парой котлет, и стакан чаю с домашним печеньем. Такой же завтрак ждал и Игната. На крыльце Леонид и Людмила попрощались: он ей что-то шепнул. Она покраснела и потупилась. Аякс равнодушно смотрел на них. Его больше интересовали куры в углу двора, которым Людмила только что набросала остатки вчерашнего хлеба и немного пшена. Минуту назад они с шумом устремились туда, и яркий среди белых кур, петух, забыв о достоинстве, яростно расталкивал своих подруг, стремясь ухватить корку побольше.

Открыв калитку, Леонид столкнулся с Игнатом, но мгновение раньше Аякс рванул на крыльцо и в прыжке, с глухим рыком вцепился в плечо женщины. От неожиданного толчка и боли она вскрикнула и упала.

Аякс, почувствовав ужас того, что произошло, поджав хвост, спрятался в конуру.

«Скорая», вызванная Леонидом, пришла не так быстро, как ее ожидали. С трудом остановили кровь: пес чуть-чуть не достал до шеи. Людмилу, бывшую в сознании, положили на носилки. Игнат поехал с ней. Вернувшись, сел за стол, обхватил голову руками и, видимо, лишь сейчас вполне осознав случившееся, тихо застонал. Через некоторое время он встал, достал давно забытое ружье, не вытирая смазки, зарядил оба ствола и вышел во двор.

Из будки слышался то ли вой, то ли стон и какие-то вроде всхлипывания. В эту минуту Аякс, наверное, проклинал свою собачью долю и то, что люди называют честью и честностью. Об этом, а также о верности и предательстве у него, в отличие от людей, были свои понятия.

На гневный окрик хозяина пес не вышел. Лишь всхлипывания стали чаще и громче. Тогда Игнат вложил ружье в конуру и нажал оба курка.

Нет, никто не содрогнулся от жестокости обезумевшего от горя человека, не понявшего собаку, которая сумела постичь людей и даже осознать проявление своего инстинкта. На гибель Аякса откликнулись не соседи, с любопытством заглядывающие из-за ограды. Окрестные собаки, дружно залаяв визгливыми с подвыванием голосами, словно оплакивали своего друга, а может и свою будущую судьбу.

Исследование того, что осталось от Аякса, показало, что вирус бешенства не обнаружен, и вообще собака перед своей гибелью была совершенно здорова.

Однако инъекции против бешенства Людмила регулярно получала. Мало ли что. Лежа на больничной койке, глядя в потолок, она не переставала терзаться: «Ну почему он бросился? Почему?» И отгоняя свою догадку и не веря ей, в сотый раз спрашивала — почему?