VI глава

Павел вырос на Втором Павлодаре, там прошла, можно сказать, почти вся его жизнь. Так что знали его там многие, относились с уважением: работящий, не пьет, руки растут правильно — умелец, правда, до сих пор не женат, да это в человеке и не главное. Потому найти ему доброго хозяина, во дворе которого в вольере жили бы собаки, было несложно. Пашка договорился о содержании, о кормежке, о плате и добавил себе таким образом новую заботу. Теперь он разрывался между домом, работой и собаками. Дома больная мать, на работе все знают как — от и до, и собак трижды в день выгуливать. И, как ни странно, успевал.

Кормил собак хозяин. Делалось это так. Внизу в стальной сетке был сделан проем, примерно пятнадцать на тридцать сантиметров, чтобы миска с едой проходила, а голова собаки — нет. Хозяин на лопате подавал миску, а забирал ее оттуда специально сделанным крючком.

К Азе, так окрестил Павел подругу Ареса, пес относился с трогательной заботой, и когда ложился, то голову норовил положить не на свои скрещенные лапы, а ей на шею. Она не возражала и даже как будто испытывала удовольствие. Когда Павел брал ее на поводок и ласково трепал за ухом, ревниво следил за ним, но губы не поджимал. Аза тоже по-собачьи любила Ареса и вылизывала ему шерсть на голове, на шее, там, где достать он не мог. А тот от наслаждения застывал, жмурился и лишь кончик хвоста вздрагивал.

В середине мая родились щенки, всего трое, так что материнского молока им хватало с избытком, все кобельки. Двое были почти совсем черные, в мать, лишь с боков немного посветлее, что обещало глубокий чепрак с рыжими от отца подпалинами. А один был совершенно рыжий, этот весь в отца. Аза Пашку воспринимала настороженно, Арес же бдительно следил за тем, чтобы щенков он не трогал. Тот понимал и семейных собачьих обычаев не нарушал.

От покупателей не было отбоя: Ареса видели, и все о нем знали. Аза тоже производила неплохое впечатление: черная как смоль «восточница», прямая спина, глубокая грудь до уровня локтевого сустава и правильная комочком пясть. Была она сантиметра на три-четыре выше Ареса. Однако продали щенков поздно, почти двухмесячных. Чтобы не травмировать психику родителей, брали их по одному, когда Арес и Аза были на прогулке. Выходить из вольера и оставлять щенков собаки не хотели, но доверяли Павлу. Особенно трудно было с последним. Аза, вернувшись с прогулки, жалобно скулила и в поисках металась по вольеру. Арес молча улегся в угол и ненавидящими глазами пожирал хозяина дома, считая его виновником пропажи. Однако все скоро забылось, и семейство лето и осень прожило спокойно. При возможности и в хорошую погоду Павел водил их на Иртыш подальше, за мост, с поводка не спускал, но порезвиться в воде давал вволю: длинные, до двадцати метров поводки позволяли. В сентябре Аза течковала, но щенков непонятно почему не было, хотя отношения с Аресом по-прежнему оставались трогательными и нежными.

В начале августа, собираясь вывести собак на прогулку, Павел зашел в вольер. Он еще не успел взять их на поводок, как они вдруг сели и, задрав вверх морды, завыли тягостно и протяжно. Из дома в испуганном недоумении выскочил хозяин с женой и их почти взрослые дети. Соседние собаки не поддержали воющую пару, а в разноголосицу залаяли. Кроме Пашки, никто ничего не понял. Он же, поймав какую-то машину, помчался в город, домой. Мать, сухонькая старушка, лежала на спине с неизменившимися чертами лица, бледная и спокойная. Натруженные, теперь высохшие руки вытянулись вдоль тела, глаза закрыты. Видно, что умирала она не мучаясь, тихо и спокойно.

Через три дня были похороны. Помогли соседи и те немногие, кто ее помнил по Второму Павлодару. На кладбище поехали человек пятнадцать, и в автобусе было свободно. В другом же, с гробом, Павел был один, родственников у них не было. Металлический памятник, как принято, Павел впоследствии сварит сам, и поставит позже, а сейчас — небольшой холмик и крест, хотя мать, как и Павел, была неверующая. Все прошло тихо, скромно, как-то незаметно. Вроде и не жил человек.

Смерть матери Павел перенес тяжело, на поминках стопку выпил, но вообще-то не запил и работу и собак не забросил. Теперь Аза и Арес жили в квартире, и Павел с нетерпением спешил домой, чтобы покормить и выгулять своих питомцев.

Этот поздний вечер ничем не выделялся из других таких же вечеров, когда после второй смены Павел пришел домой. Аза, виляя хвостом, тянула к нему свою морду, уши прижаты, она довольна — впереди кормежка и прогулка. Арес не сдвинулся с места, небрежно глянул на ритуал приветствия подруги и лениво зевнул. Павел их покормил, надел полушубок, и взяв собак на поводок, каждую на свой, вышел на улицу. Намордник надевать не стал — почти ночь, на улице никого нет, да и собаки на поводке. Дня четыре назад шел снег. Теперь, утоптанный многими подошвами, он спрессовался и превратился в лед. Пашку это особенно не огорчало, так как шел он в сквер, там снег лежал ровным покровом и редко где был тронут, разве что по аллеям, и то не по всем, проходила неаккуратная лыжня: катались начинающие из общежития музучилища.

До сквера он еще не дошел, как справа из-за дома вышла группа парней, возвращавшихся после второй смены из депо. Шли не спеша, громко разговаривали, смеялись. Аза зарычала и натянула поводок. Арес молчал, но поводок натянул тоже. Пашка, сдерживая собак, каблуками уперся в спрессованный снег. Работяги шли, не обращая внимания на то, что к ним рвутся две серьезные овчарки на длинных поводках и что их хозяин стоит не вертикально, а под углом градусов в сорок пять, с трудом сдерживая псов. Павел крикнул парням, чтобы скорее уходили, но их было много, а раз так, то им ничего не страшно. Ноги Павла скользят по льду, собаки все ближе к легкомысленной веселой ватаге. Ну хоть бы столб, хоть бы дерево, чтобы можно было обхватить и удержать собак!

Вдруг пара дружно рванула, ноги Пашки поехали вперед, он упал на лед, но поводков не выпускал и держал крепко. Собаки его понесли. Дрессированы они не были, так как воспитанием их Павел не занимался, да и не умел. Он просто разговаривал с ними, и они по интонации знали, что он хочет им сказать. Ни одной команды они не знали. Пашка видел приближающуюся катастрофу, но остановить собак не мог.

В сознании мгновенно возникла картина парного задержания. На показательных выступлениях по служебному собаководству кинологи из воинской части пускали на «нарушителя» с двух углов футбольного поля кобеля и суку. Они идут на задержание смелее и решительнее, чем однополая пара, потому что каждый хочет показать другому свои лучшие природные качества: быстрый бег, силу, точную и крепкую хватку. В стремительном галопе они стелются над травой поля, создавая удивительно красочную и в то же время грозную цветовую гамму: на зеленом фоне светло-серое или светло-коричневое, переходящее в черное стройное тело собаки. И кажется, что «преступника» настигает заслуженное возмездие, неизбежное, как божья кара. Здесь было нечто похожее.

Арес и Аза рвались к этим идущим нестройной группой людям, говорливым и шумным. Вечный инстинкт всякого хищника — догнать, рвать, добыть кровь — с первобытной силой толкал их вперед, к этой кучке людей. И с каждой секундой вместе с сидящим на заднице Пашкой они стремительно к ним приближались. Те, вдруг поняв, как им показалось, вероятную опасность, резво отошли к забору. Но было поздно. Крайнего из них Арес схватил за ногу, и, когда тот упал, Аза вцепилась ему в бок. Теперь они уже не тянули, и Пашка вскочил, и подбежав, ухватил каждого из них за ошейник. Оттащил собак с трудом. Они рвались к поверженному, розовая пена капала с их губ. Парень в порванной меховой куртке лежал на снегу, его растерявшиеся товарищи молча стояли вокруг. К Павлу подойти не решались: в каждой руке по собаке, показавшими только что свою свирепость.

— Что стоите? «Скорую»! — понимая непоправимость случившегося, подсказал им Павел.

Но милиция, которую они тоже вызвали, приехала раньше. Собаки, привязанные к забору, сидели спокойно, видимо, поняв трагизм того, что произошло. Те, которые только что весело переговаривались и смеялись, подавленно молчали и смотрели на своего товарища, лежавшего на окровавленном снегу и тихо стонавшего. Они ждали «скорую» и помощь не оказывали. Да и что можно было сейчас сделать? К Пашке никто не обращался, никто ничего никому не рассказывал — все было ясно.

Стоя в кругу над порванным собаками человеком, Павел не видел, как лейтенант вынул из кобуры «макарова». Выстрелов было четыре, два из них, по одному на каждую собаку, были, как у грамотного киллера, контрольными.

И тут из глубины неба, из созвездия Гончих Псов послышался вой, тихий, но грозный и предупреждающий. Казалось, скорбные звуки его охватили слушающую их Вселенную, и скорбят не только Гончие псы, но все живое на Земле, которое хочет существовать и радоваться жизни. Они проникали в мозг, в сознание, в душу людей, они вызывали грозящее сомнение в правильности их мыслей и поступков, страх за себя и свое потомство и неизъяснимое чувство причастности ко всему, что рождается, живет и умирает.

Не умом, не сознанием, а сердцем люди понимали, что этот вой обещает расплату за глумление и издевательство над всем живым – будь то воздух или вода, трава или дерево, рыба или птица, дикий зверь или домашнее животное. И может, она придет, эта расплата.