V глава

Он стоял на пороге и, склонив голову набок, виновато глядел на Павла, словно не он был им продан, а сам убежал, и весь вид его от покрытой инеем морды до опушенного вздрагивающего хвоста — само покаяние и радость возвращения. Длинная тяжелая цепь, обледеневшая от слипшегося снега, свисала с ошейника, и было удивительно, как он ее протащил через весь город, нигде не зацепившись. Наверное, и прыгать пришлось через заборы и ограды, а цепь? Просто повезло.

Павел отцепил мощный карабин, которым обычно пользуются высотники, и Арес. освободившись от груза, сутки висевшего на нем, шмыгнул на свое место в углу у шкафа. Подстилки там уже не было, и он лег на пол, положив, как всегда, голову на скрещенные лапы. Теперь его поза выражала покой и умиротворение. Он – дома.

Вот когда Пашка смог самому себе признаться, что на работе мысль о собаке была далеко, но вот дома… Тоска и какая-то неприкаянность грызли его. И хотя он себя ни в чем не винил, чувство этой самой вины не покидало его. Утром встал, как всегда рано, но выгуливать никого не надо, и отведенный для этого час он бесцельно слонялся по комнате. А когда пришел с работы, то обнаружил, что не надо вновь надевать полушубок, возвращаться на мороз, идти в сквер и минут пятьдесят, час дрожать на холоде и ждать, пока Арес сделает свои дела и набегается. Он невольно глянул в угол, где тот обычно лежал, но ничего, даже подстилки там не увидел: пока он был на работе, мать, с трудом встав с постели, убрала ее, чтобы не напоминала. На кухне попалась ему на глаза миска из которой Арес ел. На дне была еще налитая вчера вода. Теперь эта миска тоже не нужна, и он засунул ее подальше, под газовую плиту.

И даже вечером, сидя перед телевизором, не вникая ни в звук, ни в изображение, Павел продолжал думать об Аресе. Наверно, худо ему, привыкшему к свободе, быть на цепи, да и мороз на улице. Будка, конечно, теплая, но ведь жил-то пес в квартире, подшерстка нет. К уличному содержанию собак приучают с ранней осени, тогда они зимой не мерзнут: к холодам вырастает подшерсток. А тут сразу на мороз — конечно, холодно.

В самой продаже Павел не каялся — положение-то было почти безвыходное — он просто тосковал, и тоска выражалась в жалости к самой собаке: как он там без него, как кормят, не обижают ли, хотя знал, что оскорбить Ареса можно, но обидеть — вряд ли, опасно. И где-то далеко-далеко в подсознании невероятная мысль: а вдруг придет.

Когда он услышал, что кто-то скребется в дверь, то не удивился. Он к этому быт готов.

Через два дня явился новый хозяин. Руки перевязаны, ухо воспалено и оттопырено, на опухшей левой щеке наклеена повязка. Объяснил: под ней швы, четыре. Левый глаз затек, это от щеки, ухо от того же. Рассказывает. Пришли домой нормально, Арес был спокоен. Заменил ему поводок цепью. Арес был в наморднике, не сопротивлялся. А утром…

В зимнюю ночь псу, жившему раньше в квартире, даже в теплой будке было несладко. А тут еще новая, непривычная обстановка, надоевший намордник, обида за предательство — продали, да еще какой-то чужой человек руководит им. Все это раздражало и накапливало злобу. Утром с него сняли намордник, чтобы покормить, но никто не понял горевшего ненавистью взгляда, не обратил внимания на приподнятые губы. А зря.

Когда хозяин нагнулся, чтобы поставить миску, Арес от еды отказался, но молча, без предупреждения, вцепился в его левую щеку, даже прыгать не пришлось: щека быта рядом. Прыгал потом, когда тот в шоке не смог сдвинуться с места и стоял, закрыв руками лицо. Но для Ареса это было неважно. Острые клыки буквально разрезали кисти рук, а терпкий запах крови и ее солоноватый вкус заставляли еще и еще раз прыгать и наслаждаться этим запахом и вкусом. Все произошло мгновенно, и так же мгновенно, во всяком случае, быстрее хозяина Арес понял произошедшее, и пока того перевязывали и вызывали «скорую», он рванул цепь раз, другой, вырвал скобу, которая освободила кольцо, махнул через забор — и домой, с цепью, через весь город. Хорошо, что ни за что не зацепился, а может, и зацепился, — неважно. Теперь он дома лежал на своем месте и, приподняв губы, настороженно смотрел на пострадавшего.

Незадачливый покупатель требовал назад деньги. Отдавать их Павлу не хотелось, да и с какой стати. Произошла довольно эмоциональная полемика, в которой правовое преимущество, как справедливо полагал Павел, было на его стороне. Суть ее примерно такова:

— Ты собаку купил? Купил. Она от тебя убежала? Убежала. Я здесь причем?

Последовал аргумент:

— Так она же у тебя.

Предложение:

— Ну и бери ее.

Согласия не последовало, была просьба:

— Так хоть деньги верни.

Павел снова: (см. начало разговора). Затем угроза:

— В суд подам.

На «суд» услышал поощрение с констатацией:

— Подавай. Я здесь причем? Твоя собака, в твоем дворе… Меня там вообще не было…

Такой убийственной логикой оппонент был сражен. Не получив денег, придерживая перевязанной рукой опухшую щеку, он уныло поплелся домой.

Теперь продать собаку Павел решил в хорошие опытные руки и подальше, чтобы пес не вернулся.

Карагандинский клуб служебного собаководства после Алмаатинского считался в республике вторым. Уже несколько лет руководила им знаток собак и людей, неплохой организатор, Надежда Степановна Померанцева. За свою пятидесятилетнюю жизнь она приобрела внушительные габариты, густой от сигарет бас и редкие черные с проседью усики, но не утратила подвижности и жизнелюбия. Была она матершинница и знала бессчетное число анекдотов, от которых разве что собаки не краснели. Вот за эти усы, признанное лидерство и грубоватую монументальность собаководы уважительно звали ее Мать-моржиха. Не в глаза, конечно, — рискованно; так, между собой. Ей в клуб Пашка и позвонил. В суть она особенно не вникала, но покупателя обещала найти. Он и приехал дней через десять.

Но и в эти полторы недели Арес не дал Пашке скучать. С Хромзавода пришел мужик и предложил повязать Ареса с его сукой. Направления от клуба нет. Нет — и не надо: спокойнее. Щенков никто проверять не будет, родословную выкупать не нужно, так как ее не дадут: направления-то не было. Так, дикая вязка [внеплановая вязка без направления, выданного клубом собаководства]. Но деньги, равные стоимости щенка, Пашка все равно получит, и в хозяйстве они лишними не будут.

На этот раз вязку назначили не в сквере, а на Хромзаводе во дворе у хозяина. Пашка пришел с Аресом, посмотрел на суку — вроде ничего, щенки должны быть неплохими. Хозяин предложил закрыть «молодоженов» в сарае, чтобы самим не ждать на морозе. Пашка, положившись на мужика, готовность суки к вязке не проверил, но с условиями согласился и ушел домой.

Утром следующего дня, когда они открыли сарай, то увидели лежащего на тряпье Ареса, а поодаль мертвую суку с перегрызенным горлом. Не разбираясь в селекции, не зная азов вязки, они надеялись, что в сарае собаки «поладят». Но суке вязаться было не время, поэтому она не допустила Ареса и теперь вот за свое «целомудрие» поплатилась жизнью. Бестолковый хозяин клял пса, а заодно и Пашку, так и не поняв, что виноват в гибели собаки сам, что общая с Пашкой кинологическая безграмотность привела к столь трагическому результату. Расстались они врагами, да и как иначе, когда собака погибла.

Как уже говорилось, свое обещание Мать-моржиха выполнила. Покупатель был приземистый, широкий, приехал своим ходом, сказал, что живет в собственном доме и работает прорабом в какой-то строительной организации. Поговорив с ним, Павел понял, что в собаках парень разбирается, на цепь сажать не будет (Пашка обрадовался), но родословную попросил: видимо, рассчитывал стать заводчиком. Расстались они по-доброму. Он посадил собаку в машину, привязал поводок к сиденью и уехал.

Через две недели снова вечером Арес вернулся.

Как он нашел дорогу к дому, как одолел такое расстояние, как и чем питался в пути, где отдыхал — одному богу известно. Он до невозможности отощал, и ребра выпирали, как обручи на рассохшейся бочке. В открытую Павлом дверь Арес не вошел, а развернувшись, побежал по лестнице вниз, оглядываясь, как бы приглашая идти за собой. Во дворе на фоне белого снега четко выделялся силуэт черной овчарки. Собака оказалась сукой, и непонятно, как Арес ее нашел, а затем и увел. Обычно бывает наоборот, и опытные похитители собак в своем промысле используют течкующую суку [сука, у которой наступила менструация; цикл — 25-28 дней раз в шесть месяцев; допуск к вязке на 11-14 день течки]. Ее держат на поводке, а кобель, повинуясь инстинкту, сам идет за ней. Так собаки попадают и в волчью стаю; если волчица, за которой пошел пес, пользуется там авторитетом, тогда пришельца не разорвут. Но собака в волчьей стае — большая редкость.

В квартиру собаки вошли вместе, и Пашка увидел, что подруга Ареса такая же тощая, как и ее соблазнитель. Он вновь достал из-под плиты миску, налил туда остатки супа, накрошил хлеба, добавил молока — специально для путешественников еды в доме не было — и голодные собаки, к его удивлению, дружно стали есть из одной миски. Пашка горько вздохнул, задумался, и было над чем.