IV глава

У Павла заболела мать. Вообще-то болела она давно, но все как-то на ходу, второпях. Было такое свойство у людей — ровесников Октября: бесконечный труд, такое же терпение, удивительная стойкость к невзгодам и безразличие к бытовому комфорту и своему здоровью. Десятки лет нелегкой и безрадостной работы, жизнь от зарплаты до зарплаты, вечные неурядицы сделали свое дело: сначала она болела вроде и не по-настоящему, а теперь вот слегла окончательно.

Павел жил с матерью вдвоем, и никто не мог о них сказать, что было как-то иначе. Халупа их на Втором Павлодаре, которую мать гордо называла домом, так как было в ней две небольшие комнаты и кухня, представляла собой убогое жилище, вросшее до перекошенных окон в землю, и до того древнее, что на крыше лопнувшая местами черепица покрылась мхом. В дождь в трещины протекала вода, а в непогоду в двери нещадно дуло. В дворике, зажатом со всех сторон соседями, было хозяйство, да какое! Что-то похожее на сарай, не уступающее дому ни в возрасте, ни в ветхости, где хранили уголь и был насест для шести-семи кур и в углу двора собачья будка.

Будка эта была предметом законной Пашкиной гордости, так как не всякая собака, живущая во дворе, имела подобный дворец. Просторная даже для крупной собаки, она была сделана из добытых по случаю старых половых досок и сколочена паз в паз, чтобы не было щелей и зимой не дуло. Но все равно внутри он обил стены войлоком, а чтоб собака не мерзла, на пол для собачьего комфорта набросал тряпья. Зимой там было действительно тепло, но и блох, обитавших в старом войлоке и собачьей шерсти, было предостаточно. Летом вместо тряпья Пашка стелил полынь. Блохи запаха не выдерживали и куда-то девались. Но к зиме с завидным постоянством вновь возвращались. Может, это были другие блохи, Пашка не знал, но вели они себя как старожилы. Пес, очередной владелец этих хором, щелкал их зубами и по причине биологических особенностей своей речи не мог посоветовать хозяину запасать полынь на зиму и таким образом поставить блох перед дилеммой: мороз или полынь. Решить ее они не смогли бы и в раздумье погибли.

Однако при всей убогости своего жилья Пашка его не ремонтировал: свято верил в обещание горисполкома, что через месяц-другой дома здесь, в том числе и его, будут снесены, а их владельцам дадут квартиры. Не прошло и трех лет, как обещания сбылись, и Павел с матерью получили квартиру в девятиэтажном доме недалеко от депо и тоже двухкомнатную. К моменту новоселья кур было и вовсе мало, они пошли на жаркое, а вот будку Пашка продал, причем выгодно, так как желающих приобрести такой собачий особняк было много.

Пока жили в своем доме, мать еще как-то двигалась. А тут совсем занемогла. То ли дом жалко, то ли заботы одолели, а может, и время пришло — старость. Мать Павел по-своему любил и был добр к ней всегда: всю мужскую работу по дому делал сам, помогал по хозяйству, зарплату полностью отдавал, ласков, правда, не был, но и не грубил. Однако огорчал — не женился, а внуков она хотела. Теперь забот Павлу прибавилось, но он управлялся: и в магазин или на рынок сходить, и в квартире убрать, и постирать — все его, все успевал. Может, качество этой работы было не очень, но душу вкладывал, и представить себя без матери не мог.

С Аресом у нее отношения сложились сразу, с ее стороны — бескорыстные, с его не совсем: она его кормила, ласкала, вычесывала. Но прогулки — дело Пашки. Сказать, что Арес был неблагодарен, нельзя. Он ее охранял, никто посторонний в отсутствие Павла в квартиру войти не мог, даже врач. Павел, мастер по ремонту холодильных установок — так он называл свою должность — работал посменно и днем иногда мог с работы отлучиться и забежать. Но здоровье матери ухудшалось, врача вызывали все чаще, а с работы отпускали реже. В больницу мать не брали: заболевание общее — старость пришла. Участкового врача, ласковую осторожную женщину, собака еще не укусила, и то, наверное, потому, что Павел к ее приходу закрывал Ареса в другой комнате. Однако желание сделать это у пса было, н рано или поздно оно могло осуществиться. Врачу уже давно надоело договариваться с Павлом о времени прихода, а начальству надоело отпускать его на час-полтора с работы. Павел задумался, что делать с Аресом, так как положение было если не тупиковое, то достаточно сложное. И тут, как всегда, помог случай.

У Apeca случилось расстройство желудка. Он вертелся по комнате, подбегал к кровати, осторожно, но настойчиво хватал зубами за руку больную женщину, стягивал с нее одеяло — просился на улицу. Надо заметить, что взрослая воспитанная собака, если она здорова, в квартире никогда не нагадит. Известны случаи, когда собаки погибали от разрыва толстого кишечника, так как в квартире оправиться не могли. Его нужно срочно выпустить. Но как? Скоро ночь, Павла нет. Пес один никогда не гулял. А вдруг пропадет? Нет, такой не пропадет, вернется. О том, что он может натворить в не воле, больная не думала.

Арес дотерпел до забора — от дома метров 35-40. Дальше свобода. Побегал вокруг, поставил свои метки, заглянул в сквер. Тишина, мороз, небо в звездах, луна. Хорошо. Домой не хочется, но с непривычки холодно. Он и сел на пороге подъезда: и вроде на улице и как будто дома. А что люди с работы со второй смены не могут попасть домой, его не волнует. Он никого не укусил и даже не рычал. Просто, когда первый подошел к открытому подъезду и заметил в темноте силуэт Ареса и его сверкнувшие при лунном свете зубы, то сразу все понял и отошел к забору, тому самому, в 35-40 метрах от дома. Подходили другие, интересовались и становились рядом.

Мороз крепчал. И тут кого-то осенило: милиция. Позвонили. Минут через тридцать появился милицейский уазик. Кроме обычного патруля, в машине оказался предусмотрительно захваченный из своего питомника кинолог. Взять Ареса не смогли, а уходить он не захотел. Но милиция — она же догадливая. Вызвали с работы Пашку. Когда тот на развозке прибыл, то картина была такая: все жильцы, не попавшие домой, спасались в соседнем подъезде и выглядывали в щель прикрытых дверей. Патруль сидел в уазике, а кинолог на крыше на свежем морозном воздухе: спуститься и залезть в машину Арес не разрешал. Мерзли вместе. Состоялся серьезный и трудный разговор с угрозами с одной стороны и клятвенными заверениями с другой. «Продать», — решил Павел. И чтобы не передумать, сказал сам себе вслух: «Продать».

Неожиданно быстро нашелся покупатель, тот самый, что купил будку. Осенью его пес пропал. Ночью, спущенный с цепи, ушел за течкующей сукой и все, домой не вернулся, а найти не смогли. Ареса покупатель как-то видел, и сторговались потому быстро, однако продажу- покупку не обмыли. Пашка не пил, а новый хозяин не настаивал, скупым был. Прощание состоялось во дворе у подъезда. Любопытных по случаю мороза не было. И хорошо — нечего радоваться чужому горю. Пашка надел на Ареса намордник, прицепил к ошейнику поводок, взял 1400 рублей (по тем временам деньги за собаку немалые), но родословную оставил себе — память. Расставаясь, плакали оба — и Пашка, и Арес, но слез у них видно не было. Арес был настоящий мужчина, а Павел старательно прятал лицо, часто моргал и звучно втягивал носом морозный воздух.

На другой день к вечеру Арес вернулся.