III глава

Весна. Но не ранняя с утренними заморозками и со слякотью от тающего днем снега. Середина мая. Нежные листья на деревьях, трава, солнце, отсюда, конечно, и настроение. А у Павла оно великолепное. В пятницу дали аванс (не удивляйтесь — в то время такое было в норме). Он пошел и купил себе рубашку, о которой давно мечтал. Розовая, на кончиках воротничка пуговички, сам воротник жесткий, под галстук. Галстук Пашка не носил — некуда, да и вообще — незачем, но воротник нравился. Манжеты, правда, тоже жесткие. Это уж точно ни к чему, но пережить можно — закатал рукава и порядок. Брюк у него было пары четыре. Он выбрал лучшие, надел новую рубашку, и, взяв Ареса, двинулся в сквер. Повод — выгулять Ареса. Причина — общежитие музучилища.

Выйдя на центральную аллею, он улыбнулся: вспомнил зимнее приключение. Правда, не с ним и не с Аресом, но с его участием и не без помощи пса. Дело в том, что слухи об Аресе ширились и множились. Постепенно его имя стало обрастать легендами, тем более, что основания были: родословная на немецком языке (явно чистый «немец», а что в Германии могли, как и у нас, туфту сделать, не думал никто), злобный (идеал безграмотных собаководов), хорошо вяжется (это правда, но как «хорошо»?). Разные легенды о его собачьих делах и подвигах, которые на то и легенды, не соответствовали действительности. Разоблачать эти небылицы Пашка не спешил, а своими рассказами только питал их. Кстати, на вязку [у собак акт оплодотворения (спец.); то же, что в животноводстве случка] к нему приезжали почему-то из совхозов, без направления. Видимо, родословная им была не нужна, и щенков у них брали, чтобы потом посадить на цепь для охраны двора. Поэтому ни одного помета от этих вязок мы так и не увидели.

На этот раз к Пашке посватался, вернее, посватал Аресу свою суку, наш, горожанин с Зеленстроя, с направлением от клуба. А так как вязка происходит обычно в месте, знакомом кобелю (чтобы не мешала ориентировочная реакция [попав в незнакомое место, кобели определяют его границы, оставляя свои метки]) и чтобы не было посторонних (собаки отвлекаются), Пашка назначил «свадьбу» в сумерках в известном сквере. Встретились. «Невеста» была чистых восточно-европейских кровей, серая, с глубоким чепраком [черный окрас на спине собаки] и великолепным пушистым хвостом. Ростом на четыре-пять сантиметров выше «жениха» [по стандарту рост немецких овчарок: кобель 60-65, сука 55-60; «восточников»: кобель 65-70, сука 66-67; измеряется вертикально от холки], но для восточницы на пределе — примерно шестьдесят пять, шестьдесят шесть сантиметров.

— Пускай свою суку. Ей время? — деловито поспешил поинтересоваться Павел. Он не хотел расстраивать Ареса, так как знал, что если суке вязаться не время и она его к себе не подпустит, потенциальный «жених» запросто ее загрызет. Такое с Аресом уже бывало, но об этом в другой раз.

— Время, время, — заспешил хозяин суки, вроде отдавал замуж перезревшую дочь.

— Ну, давай. Я отпускаю и ухожу.

Сука была не развязана, и владельцу хотелось посмотреть на собачий брачный процесс.

— Да ты не беспокойся. Я останусь здесь. Если что — помогу твоему кобелю, — обрадовано заверил Пашку хозяин суки. Дело в том, что породные собаки во время вязки испытывают смущение, что-то вроде стыда. Часты случаи, когда кто-то из партнеров совершает это действие первый раз, и тут возможны неудачи. Опытные собаководы наблюдают за этим и, зная своих питомцев, помогают им занять определенное положение. Пашка парня ни о чем не предупредил, только буркнул: «Я тут». Где «тут», парень не понял.

Прежде чем повязаться, породные собаки заводят любовные игры. Они гоняются друг за другом, ласково покусывают за уши и щеки, за хвост, устраивают нежные потасовки. Собственно любовь у них начинается тогда, когда они немного утомятся. Назначенная Аресу сука была к этому готова. Она жаждала любви и особенно прелюдии к ней. Но Арес в эти игры никогда не играл, и прелюдии ему были вообще ни к чему. Здесь тоже игра его, как обычно, не интересовала, хотя запах звал. И Арес пошел. Нет, не на суку. Он пошел на обезумевшего от страха парня. Шел как всегда молча, поджав губы и обнажив клыки. Тот, изредка лазивший по деревьям в далеком детстве, забыв про свою шикарную дубленку, мигом очутился на тополе, у которого ствол был голый, а сучки украшали дерево далеко вверху.

Производительные возможности Ареса Пашка знал и выходить из тепла не спешил. Пришел он минут через сорок. В самый раз. Собаки уже разошлись. Счастливая «невеста» осуществляла необходимую в таких случаях санитарно-гигиеническую процедуру, сев на снег и тщательно обрабатывая языком пострадавшее место. Пашка взял на поводок Ареса. надел на него светло-коричневый кожаный намордник, погладил по голове. Так поблагодарил он его за работу, которая приносила им обоим определенный барыш: Пашке в хозяйство, а Аресу — еда. Кормил Павел собаку хорошо, не скупился.

С дерева, с опаской поглядывая на Ареса, сполз хозяин суки. Заикаясь и пугаясь, все рассказал. Из этой сбивчивой речи, в которой преобладали местоимения «он», «я», «она». Павел понял, что там, наверху, глядя, как Арес сходу схватил свою «нареченную» за холку и без звука овладел ею, он опешил от изумления. А когда при дефлорации она взвизгнула от боли, он подумал, что его питомица погибает. Пашка промолчал и никакого сочувствия ему не выразил, но в душе вновь похвалил Ареса за решительность, деловитость и определенное целомудрие: нечего парню подглядывать. Однако на всякий случай спросил у «свата» адрес. Об оплате они договорились раньше. Щенков мы видели. Неплохие получились. Их было четверо. Трое ушли за пределы города, в район, а один попал к опытному кинологу Свете Беляевой, которая к этому времени работала в питомнике УВД.

Вспоминая эту зимнюю вязку, Павел не подозревал, что они с Аресом накануне новой, теперь уже весенней истории, правда, к вязке никакого отношения не имеющей.

В сквере пили. Удобно во всех отношениях: магазин — через дорогу, сквер запушен, и любопытных глаз почти нет, зелень, кусты какой-то декоративной посадки, приятный холодок, мягкая трава. В таких условиях н трезвенник выпьет, а молодым работягам, идущим домой из депо, сам бог велел. Эти по-быстрому бутылочку-другую раздавят, и — домой. Бывали и другие, которые, прослышав про сквер, ехали издалека, правда, не с Усолки, не с Химгородков, не с Алюминстроя — там своих мест достаточно, а с центра. Где там приткнуться? Не в сквере же Победы или в горсаду. Негде. Здесь же в самый раз. А коль издалека, то и сидели капитально, бывало, и до вечера. Надо сказать, что в сквере в это время еще стояла старая деревянная церковь, приспособленная под Дом Пионеров, два неказистых здания вечерней школы и поодаль пятиэтажка общежития музучилища. Так что в сквере бывали не только выпивохи и собаки. Заглядывали туда и вполне благопристойные люди.

Было воскресенье. Счастливый от весны, Павел в новой рубашке, рядом Арес в своем праздничном никелированном наморднике идут по аллее, с которой видны раскрытые окна общежития. В окнах красивые, как всегда весной, девушки — причина прогулки — и парни, тоже красивые, как, наверно, считают девушки, но не Пашка.

Глянь, какая шавка, — пьяный голос из кустов. Пашка оглянулся. Трое парней разложили немудрящую закуску: хлеб, колбаса, две банки с консервами и недавно появившийся зеленый лук — отдыхали. Две пустые бутылки лежали в стороне, третья была немного начата. Павел гордо шел дальше. В разговоры с пьяными не ввязывался, а Аресу цену знал. Пусть невысокий, очень похожий на шакала Арес — «шавка», пусть. Парни осмелели.

— Тоже — собака. Ты глянь, намордник надел, как на настоящую. — Пашка шел, не оглядываясь. У Ареса дергались губы. Видимо, своим собачьим умом понимал — речь о нем.

— Да я твою шавку украду, — тот же голос. Пашка, не теряя достоинства, — в окнах девчата, на нем новая рубашка, — идет спокойно, но с аллеи не сворачивает. Один из трех, еще благоразумный, принялся уговаривать:

— Да зачем он вам… Давайте еще по одной!

Распахнулось второе окно. Опираясь на подоконник, девушки смотрели вниз. В назревающем конфликте их симпатии определились. И не в рубашке дело. Парень с собакой был явно трезв и никого не трогал. Позади них вытягивали шеи молодые люди, их гости.

— Да пошел ты!… — разошелся тот, что грозился украсть собаку. — А ты, — это он уже Пашке, — привязывай и уходи. Я тебе ее приведу. Не бойся, живой. И намордник сними… 3ачем он ему…

— Не надо, ребята, ну не надо… — Пашка вообще не был красноречив, а тут и вовсе сник. Арес, как всегда, молчал.

— Да привязывай или я счас грохну твою суку! — распалясь, заорал тот, кто это затеял. Его товарищ стоял рядом, не вмешивался. Другой сидел у «стола», ожидая развязки. Парни и девчата смотрели из окон. Им был слышен и мат «смельчаков», и Пашкино бормотание.

Пашка покорно привязал Ареса к дереву, снял намордник и обреченно, не оглядываясь, пошел по аллее дальше. Шагов через пять он услышал сзади пьяный вопль от боли, а сверху девичий визг. Парень держал на весу правую окровавленную руку, на трех пальцах не было первых фаланг.

— Убью-ю-ю! — куда-то делся пьяный кураж, но он еще до конца не понял, что произошло.

Арес молча сидел у дерева. Три фаланги лежали перед ним. Он склонил слегка набок голову, выражая этим свою заинтересованность происходящим.

— Убью твою суку! — не столько с угрозой, сколько от боли надрывался несостоявшийся вор, так спьяну и не разобравший, что Арес кобель. Двое других с отбитыми горлышками бутылок двинулись на Пашку.

— Ребята, не надо, ну не надо… Я же говорил… Я же просил… — отступая к Аресу, жалобно ныл Пашка. Один из них подобрал толстый сухой сук. К Павлу вместе с чувством правоты и опасением за Ареса вернулась смелость.

— Стой! — Пашка употребил еще два крепких слова, которые отнюдь не смутили девушек, но очень соответствовали обстоятельствам.

— Стой! — еще раз повторил он уже без всяких выражений. — Пускаю собаку!

Арес, чувствуя, что приближается его звездный час, молча приподнял губы. Слюна от чужой крови была розовой.

Через день Павла вызвали в милицию. Он знал, зачем, и сообразив, пришел без собаки. У двери нужного кабинета увидел позавчерашнего знакомца, трезвого, не бледного и вообще какого-то жалкого. Пашка, испытывая неловкость, шепнул:

— Я же просил…

— Да пошел ты!…

Пашка смолчал.

Следователь, воплощение закона и власти, причесал свои и без того гладкие короткие волосы, поправил погоны старшего лейтенанта — две звездочки тусклые, а третья блестящая, новенькая, недавно полученная, и предложил:

— Ну, рассказывай.

— Кто? Я или он? — У Пашки взыграл здравый смысл.

— Кто-кто, — передразнил его следователь. — Он все сказал, писать не может. Теперь говори ты, потом напишешь.

Говорить Пашка не умел, а писать тем паче.

— Да мы…, — он показал влево, где должен быть Арес, — пошли, значит, гулять…

— Гулять он пошел! — и без того узкие глаза сощурились. — Гулять пошел — гуляй! А собаку зачем взял? — радуясь, что поймал на умышленном злодействе (собака — орудие преступления), перебил следователь. Открылась дверь, вошел другой милиционер, лейтенант. В руках — написанные от руки корявым почерком бумаги.

— Бауржан, глянь на эту ерунду. Что-то не пойму: у потерпевшего — дело было на улице, а у того — в доме… И соседка ничего не видела. Может, врет, а может, в доме… — Он осекся, вспомнив, что при посторонних о деле нельзя, оглянулся и узнал Пашку.

— А, да видел я все это, — неожиданно включился он в Пашкину проблему.

— Где же это? — съязвил Бауржан. Он правильно понимал невозможность такого совпадения и в то же время не верить коллеге не мог.

— Когда в воскресенье у Веры был. Да вчера же тебе я это рассказывал, — напомнил лейтенант.

Павел умолк, справедливо ожидая перелома беседы в свою пользу. Если он не виноват, а мент свидетель… А может, это еще хуже — свидетель-то мент…

— Видел? — трехзвездочный следователь самоуверенно глянул на коллегу.

— Видел! Мужик не виноват, — обрадовал он Пашку. — Не хотел он. Шел, никого не трогал. Они его сами заставили привязать собаку. Он и привязал. А этот руку протянул то ли гладить, то ли отвязывать. Вроде украсть ее обещал. — И к пострадавшему:

— Ну, так все было? — и не дождавшись ответа, продолжил:

— Дотронуться не успел. Пес маленький, даже и не лаял. И не только я видел.

— Ну, раз видел, пиши рапорт как свидетель. — В тоне Бауржана звучал императив. Оно и понятно: на одну звездочку больше.

— Так что теперь будет? Я же без пальцев, — предъявил парень свои претензии милиции.

— Не пей и не суй пальцы куда не надо, — резонно и почти вежливо посоветовал Бауржан.

— Так куда мне теперь? — жалобно канючил тот.

— Пока в поликлинику на ВТЭК, а мы туда дадим документ, что сам виноват. Пусть решают, — не меняя тона выдал рекомендацию следователь.

Парень пробормотал что-то о справедливости и что «пойдет дальше», ушел.

— Ну, ты все-таки расскажи, — попросил тот, что видел все из окна.

К Пашке, воодушевленному исходом дела, пришло красноречие:

— Да они… Мы, значит, идем… А они вот… Мы не трогали… Не, я трезвый, я не пью…

А он не лает, даже голос не знаю у него какой…

Зашли еще двое. Послушали, переглянулись, покачали головами, хотя в их службе и не такое бывало.

— А звать его хоть как? — спросил один.

— Да не знаю…, — находясь под впечатлением собственного красноречия, ответил Пашка.

— Я вообще их не знаю. Они в садике не бывали раньше.

Постоянных любителей стихийных пикников Пашка знал. Они его тоже знали, имели представление об Аресе и не цеплялись.

— Да не его — собаку! — засмеялся мент.

— Собаку? — просветлел Пашка. И гордо через паузу. — Собаку — Арес.

— Да, недаром ты его так назвал. У греков был бог войны, звали его Арес, — популярно объяснил просвещенный мент. — Да, воинственный пес, агрессивный, должно быть, злобный.

Менты, пораженные эрудицией коллеги, остолбенели. Пашка, благоговея перед властью, считал, что так и должно быть. Однако полученная информация ему польстила: как же, его пес и бог — тезки, и он, Пашка, рядом с ними вроде уважаемый человек. А раз уважаемый, то надо быть честным:

— Он мне таким достался. — Ему и в голову не пришло, что бывшие хозяева за злобный нрав щенка дали ему такое имя. Но я, я-то каков? Спроси у Бориса, как зовут собаку, и догадался бы, в чем дело. Не всегда, но часто кличка собаки соответствует ее характеру. Оно, конечно, Барон, Граф, Принц… Но древние греки называли своих собак Стремительный, Быстрый, Хитрый, Смелый, Жадный и т.п., то есть по ведущей черте их характера.

В каталоге Всесоюзной выставки собак в подмосковном Подольске я прочел краткую информацию о полуторагодовалом доге Несторе Петровиче. Я полагаю, что Нестор Петрович был по-собачьи элегантен, разумеется, у него интеллигентный взгляд. Он наверняка джентльмен и в собачьих сварах не участвует, хотя смел и силен и может постоять за себя и своего хозяина. Недаром в дальнем зарубежье догов держат для личной охраны. Оно и понятно: доги — потомки римских боевых собак.

Однако давать собакам современные человеческие имена нельзя. Вот и живут со своими хозяевами из четвероногие друзья — Ланы, Лады, Вики, Виты, Альфреды… Среди собаководов гуляет байка, связанная с выбором клички. Одна дама назвала своего пса Негодяем. Когда она командовала: «Негодяй! Ко мне!» — слышащие это мужчины вздрагивали и оглядывались. Но это так, к слову.

На этот раз посещение милиции прибыли не дало. Пашка и так был рад, что все обошлось.