II глава

Ходить с Аресом по улице невозможно. На коротком поводке, закованный в неизменный кирзовый намордник, он в каждом прохожем видел своего врага. А раз так, то… Пашка наматывал поводок на правую руку, затем его продолжение на левую так, что почти касался ошейника. Чтобы противостоять рывкам Ареса вперед или в сторону — там враги, которых нужно загрызть, — Павел прочно упирался пятками в землю, а всем телом, помогая рукам, отклонялся назад. Создавалось впечатление, что не Пашка выгуливает собаку, а Арес куда-то ведет связанного Пашку. К концу прогулки, которая и не могла быть продолжительной, левая рука затекала, почти немела, поясница от напряжения ныла. И так трижды в день. О том, чтобы Арес находился в свободном состоянии, не могло быть и речи — только в наморднике и только на коротком поводке.

Через два месяца Павла трудно было узнать. Нет, черты лица те же; рыжая, в масть Аресу, небритая щетина та же; да и речь, отрывистая, короткая, состоящая из простых и неполных предложений да междометий, та же. Но сам Пашка не тот. Плечи от постоянно связанных рук свернуты, грудь от этого стала вроде уже. Да и сами руки отдельно почти не действовали, а только вместе, постоянно находясь на одинаковом расстоянии одна от другой. Изменилась и походка. Тело отклонилось назад, колени не сгибаются, а пятки отпечатывают шаг и на два-три мгновенья задерживаются на месте дольше, чем это было до Ареса. Взгляд его, и раньше не очень-то выразительный, стал другим: колючий, настороженный, иногда внимательный и даже сосредоточенный, утратив вялость, все же не обрел смысла. Да и направленность его была странная: Павел на собеседника не смотрел, а все вниз и в сторону, в левую сторону, — туда, где обычно во время прогулки должен находиться Арес.

Как-то осенью, возвращаясь с прогулки мимо гаражей, Павел услышал в ночной тишине глухой стук падающего чего-то тяжелого. Подошел поближе. Из-за высокого бетонного забора взмыл вверх еще один скат от легковой автомашины и, описав крутую траекторию, упал неподалеку от первого. Арес молча повернул голову вбок вверх на Пашку. Губы приподняты, клыки обнажены. Во взгляде легко читается вопрос: «Можно?» И Пашка решился: снял его с поводка, но, зная характер, намордник оставил. Арес подбежал к забору, но преодолеть бетонную стену не смог. Тогда он отошел, разбежался и взметнул вверх. Через мгновение послышались частые шаги, как будто кто-то куда-то бежит, потом крик, затем все смолкло. Обеспокоенный Павел через забор перебраться не смог и стал искать иные пути проникнуть туда — слишком уж зловещей была тишина. Он двинулся вдоль забора — бесполезно: никакой даже щели не видно. Но ворота же должны быть! Тут он увидел выбитую в бетоне небольшую дыру. Скат через нее не пройдет, но для Пашки, никогда не бывшего богатырем, а за время общения с Аресом ставшим почти щуплым, дыра оказалась в самый раз.

То, что он увидел, достойно телепередачи «Наши любимые животные». У стены на расстоянии примерно двух-трех метров стояли три мужика. В футбол они играть не собирались, так как интересовались автомашинами, но стояли как футболисты в «стенке» у своих ворот во время штрафного. У одного из них кисть была в крови, но руку он не убирал, боясь расстаться со своим сокровищем. Арес в сорванном наморднике сидел напротив и на каждое движение «футболистов» молча обнажал свои великолепные клыки. Павел глянул вверх и все понял. По верхнему краю забора козырьком нависали три ряда колючей проволоки. Снаружи козырек не виден. Арес, прыгнув, попал на проволоку, провалился, но упал не сразу, так как зацепился намордником за «колючку». Кирза не выдержала. А результат — вот он, результат.

В милиции Пашку похвалили и дали пятьдесят рублей. Деньги пошли в дело — Аресу тут же был приобретен проволочный никелированный намордник, который был ему великоват, доставал почти до глаз, но в нем было удобно: легко дышать, можно высунуть язык, а главное, поднимать губы и обнажать клыки. Сразу же для зимы, когда металлический носить нельзя, был куплен и другой — из толстой ременной кожи. Он довольно плотно обхватывал морду, был в самый раз, и его видно было только вблизи, настолько его цвет сливался с желто-рыжей мастью собаки.

Пашкиной гордости не было предела, и он эту историю потом в клубе часто рассказывал новичкам, причем каждый раз — в новом варианте.