I глава

Когда зазвонил телефон, я уже почти спал. В трубке услышал отработанный стандартный голос телефонистки:

— Это 2-15-47? — и, не дожидаясь ответа, — Минуту. Не вешайте трубочку. Будете говорить с Джамбулом.

«Почему они всегда говорят «трубочку», и какой еще Джамбул? — раздраженно подумал я. — Там у меня никого нет. Ошибка какая-то».

Но в это время прозвучало бодрое:

— Привет! Я тебя не разбудил?

— Привет, — все еще не успокоившись, но на всякий случай стараясь быть вежливым, ответил я. -Но кто это?

Вместо ответа вновь вопрос:

— Как твой Аскольд?

Слышимость на удивление хорошая. В моей сонной голове промелькнуло: в Джамбуле было всего два человека, знавших о существовании Аскольда — Борис Тимофеев и его жена Динара. Огорченные делами в нашем клубе служебного собаководства, где Динара была начальником, пропажей их любимца Идола, несправедливыми обвинениями в небрежном обращении с финансами, они примерно с полгода назад подались в Джамбул. По слухам, Динара и там стала руководить местным клубом. Однако мы понимали, что там, как и у нас, она всего-навсего зитц-председатель Фунт, а делами руководит Борис. Пока я размышлял, в трубке послышалось нетерпеливое:

— Ну, так как твой Аскольд?

— Да ничего…, — догадавшись, кто звонит, но не понимая зачем, ответил я. — «Но не для того же он звонит, чтоб узнать об Аскольде… Ночью, внезапно… Борис даром ничего не делал. Но что ему надо?» — прикидывал я.

— Я слышал, он тебя не устраивает.

Феликс Аронович и его любимый четвероногий друг. Фото — Валерия Бугаева.

Аскольд, годовалый кобель, «восточник», был широк в груди, имел грубый костяк, мощные лапы и глубокий чепрак, который по бокам ближе к низу постепенно переходил в небольшие сероватые подпалины. Был он далеко не трус и в меру агрессивен. И все бы хорошо, но голова не совсем соответствовала мощному торсу. Она была, как говорят эксперты, «легкой» или, по мнению собаководов, «сучьей». Неспециалист этого не заметит, в целом, собака ничего, даже очень ничего.

— Да почему? — окончательно проснувшись, но еще не до конца понимая ситуацию, возразил я.

— А голова? — «Откуда он знает?» — но это уже было неважно.

— Вполне устраивает… А ты что вдруг забеспокоился? — перешел я в откровенную разведку, смутно ожидая какое-то предложение. И не ошибся.

Немецкая овчарка светло-коричневого окраса

— Да есть у нас настоящий «немец», десять месяцев, светло-коричневый, правда, чепрак очень слабый можно сказать, почти нет. В родословной три колена по-немецки и лишь последнее по-русски. Настоящий «немец».

«Ну и что, — думал я. — Не нужен он мне. К Аскольду привык, он грамотен, характер «твердый, нордический». Знал я и то, что в будущем нам светят медали и жетоны высшей пробы и если не на экстерьерном ринге, то на рабочем уж точно.

— Не нужен он мне, — повторяю я вслух, закипая от ночного звонка и неожиданного предложения.

— Может, его кто другой возьмет? — Я услышал в просящем тоне какую-то надежду.

«Странно. Опытный собаковод, знающий селекционер выпускает из города такого хорошего пса. Ведь через год-полтора — это производитель, может внести свежую кровь в породу и вообще дать ветвь в городе. Но отдает-то почему?»

— Ладно, — сказал я, чтобы закончить разговор. — Поищу, поспрашиваю в клубе.

— Поспрашивай, — как-то уверенно произнес Борис. — Найдешь — позвони. Запиши телефон.

Я записал. Сон не шел: почему выпускает?

Утром по дорогу в так называемый железнодорожный сквер, где я иногда выгуливал Аскольда, встретил идущего на работу Павла.

— Ты чего такой? — после приветствия заинтересовался он. И тут же сделал как единственно правильный с его точки зрения и жизненного опыта вывод. — Пил что ли вчера?

Не делясь сомнениями, я кратко рассказал ему о ночном звонке. Зря рассказал. Последствия были самые неожиданные.

Дело в том, что дрессировщик и вообще собаковод Пашка никакой. Брал где-то щенков. Но ни на экстерьерном ринге, ни на рабочем, даже на выводке он с ними не появлялся. Однако в клуб ходил, слушал разговоры бывалых заводчиков и, хотя свой хилый интеллект чтением литературы о дрессировке, о селекции собак не утруждал, слово-другое в беседу вставлял. И часто в дальнейшем, поучая какого-нибудь начинающего юнца, небрежно ссылался на услышанные в этих разговорах приемы дрессировки, средства лечения собак и другое. Авторитета ему это не прибавляло, но самолюбие тешило.

— Давай телефон, я возьму, — неожиданно попросил он. Я удивился, но отступать было некуда, да и незачем. Вечером он звонил в Джамбул, через день уехал, а еще через четыре дня — звонок мне.

— Приходи сейчас в железнодорожный скверик, — ликующе звучало в трубке, — посмотришь! Сквер был расположен удачно: недалеко от меня и через дорогу от Пашки.

Собака, светло-коричневая, похожая на шакала, шла, волоча за собой на широком пятиметровом поводке Пашку. Тело гибкое, подвижное, грудь пропорционально широкая, круп скошен, у задних ног саблевидный постав [саблевидный постав — большой угол сочленения бедра с тазом, больше чем, примерно, 90-100°]. «Низковат немного, — подумал я. — Но десять месяцев, еще наверстает». Пашка, упираясь пятками в асфальт, старательно забирал поводок, сокращая его длину. «И зачем только десятимесячному щенку намордник…. Приучать можно, но постоянно носить вроде рановато. А впрочем…» Мысль еще не успела оформиться, как от сильного толчка в плечо я чуть не оказался на земле. Пашка решил поразвлечься: он отмотал с руки часть поводка, и Арес, почуяв свободу, молча бросился на меня. «Хорошо, что в наморднике!» — правильно понял я его экипировку, с опаской поглядывая на собаку. Позже я заметил, что Арес вообще не знает, что такое рычать и даже лаять. Ко всему живому, что его окружало, он относился подозрительно, агрессивно. И делал он это молча, с какой-то свирепой сосредоточенностью. Вообще это был совершенно невоспитанный пес, злобный и патологически недоверчивый. Однако его экстерьер [внешний вид собаки; должен соответствовать стандарту определенной породы], если бы не рост, почти идеально соответствовал стандарту «немца». Упругая короткая шея, крупная в отношении к туловищу, тяжелая голова, короткие, в постоянном напряжении равнобедренным треугольником уши. Пашка его побаивался. Это было видно по тому, как он неумело заставлял Ареса идти рядом слева (норма), как постоянно поправлял на нем жесткий кустарный кирзовый намордник и даже по тону, каким он отдавал ему команды. Я тогда еще подумал: «Нет, не для Павла собака. Ничему он ее не научит. Пропадет пес, его надо в хорошие руки. Не в Пашкины».

На окраине города, недалеко от тракторного завода стоял полк внутренних войск. При нем был питомник служебных собак. Надо заметить, что этот питомник был одним из лучших в тогдашнем СССР. Солдаты поговаривали, что орден Боевого Красного Знамени старший прапорщик Герасимов, беззаветно любящий собак и вообще свое дело, получил именно за эту самую любовь — питомник не раз завоевывал призовые места в социалистическом соревновании и имел определенные успехи в борьбе с криминалом. Начальника питомника командование высоко ценило и тщательно тормозило выход в отставку пятидесятипятилетнего старшего прапорщика.

«Вот куда надо Ареса!» — осенило меня. И тут же предположил: «Они его у Пашки перекупят».

И вот мы в тренировочном городке. Арес на поводке, разумеется, в наморднике. Герасимов, я и свободные от службы солдаты в стороне, некоторые из них взобрались на крышу боксов — и безопасно, и хорошо видно.

«Вперед!» — кричит Пашка, боясь опозориться перед солдатами. Это даже не крик, а скорее визг. Арес удивленно посмотрел на него: мол, с чего это так визжишь. А когда тот потащил пса ближе к ступеням бума, Арес уперся передними лапами и ни с места. Правда, обнажил белые ровные резцы и кончики клыков. Пашка вертит перед его носом кусочком колбасы, постепенно отодвигая руку с тем, чтобы Арес, потянувшись, сделал шаг-другой по сходням. Бесполезно. Тот, наверное, понимал, что в наморднике колбаса для него недосягаема, — так зачем трудиться. Ни барьер, ни глухой забор Арес преодолевать не стал. На забор Пашка его даже не подсаживал: Арес и не думал подпрыгивать. «Окоп» — яму длиной в 3 метра, шириной в полтора, перепрыгивать тоже не стал, а мудро обошел. Прыгал Пашка.

Толковый дрессировщик, прекрасно понимающий психологию собак, Герасимов предложил: «Пускай его в свободном состоянии и без намордника». Пашка затравленно молчал. Герасимов понял. Мы вышли за высокую металлическую изгородь, отделявшую площадку от поля. Калитку закрыли на щеколду, проверили.

— Пускай!

Арес, обрадованный свободе, побежал. Но не к лестнице, не к буму, не к барьеру, а к забору, и не к дрессировочному, а к тому, за которым стояли мы. Он не лаял, а злобно кидался на тесно поставленные толстые металлические прутья, прочно сваренные в нескольких местах узорчатыми завитушками. Мы отпрянули.

— Товарищ старший прапорщик! А если я надену дрескостюм [дрессировочный костюм, защищающий помощника судьи или дрессировщика от покусов и травм, которые может нанести собака], что будет? — Пауза. Видимо, Николай Николаевич обдумывал последствия этого сомнительного эксперимента. Я молчал. Солдаты понимающе-сочувственно переглядывались.

— Надевай, посмотрим. — Как-то вяло, скорей всего ни на что не надеясь, разрешил он. Павел держал Ареса за ошейник. Из калитки, там, где кончалась задняя стенка боксов, вышел в дрескостюме солдат. Упакован он надежно: брезентовые с толстой ватной прокладкой брюки поверх сапог и такая же куртка с капюшоном, завязанным на шее. Пашка с трудом удерживал Ареса. Солдат по сходням забрался на бум.

— Пускай! — махнул рукой Николай Николаевич.

— Фас! — вспомнил команду Пашка. Солдат, ловко балансируя на буме в своей неуклюжей одежде, побежал. Арес, забыв про бум, про нас, про Пашку, вскочил на сходни и скачками, отталкиваясь двумя задними лапами, бросился догонять солдата. Тот успел добежать до конца бревна и подставил Аресу рукав. Пес, не зная, что такое перехват, вцепился в него и не отпускал. Злоба душила его, белая пена обрамляла пасть. Подбежал Пашка, из-за забора ему кинули палку. Он вставил ее между челюстями пса и освободил солдата.

Затем точно так же никогда не ходивший по спортивной лестнице Арес, догоняя «преступника», преодолел и ее. Павел был счастлив. Я же верил в свою надежду: купят и сделают хорошую рабочую собаку. Пашка ведь уже понял, кто кем руководит. Где ему справиться!

«Ничего с него не будет, — разрушил мои надежды Герасимов. — Злобный очень. — И окончательно, как отрезал. — Дрессировке не подлежит».

Так вот почему мудрый Тимофеев выпустил пса из города. Злобный и потому дрессировать бесполезно, ничего не воспринимает. Зачем такой? А куда деть? Ясно — продать.

Не знаю, попади Арес в умелые руки, может, что и вышло бы. Но он не попал, и потому началась у него жизнь, полная приключений.