Элементы сатиры в некоторых поэмах Павла Васильева

Павел Васильев

Предлагаемая работа представляет собой довольно интересную попытку на весьма ограниченном литературном пространстве осветить художественные приемы Павла Васильева в создании сатирических образов.

Автор останавливается на изображении церковно-религиозных деятелей и всем, что с ними связано, «владык жизни» и эстетствующих и политиканствующих конъюнктурщиков.

Привлекает внимание смелая аналогия сатирических образов П. Васильева с близкими образами из поэм А. Блока и В. Маяковского.

Как у всякого большого поэта, отражение действительности в сознании Павла Васильева не могло быть плоским или односторонним. Нет, оно всегда было выпуклым, рельефным и получало в его творчестве далеко не однозначную оценку. Наблюдая жизнь, замечая пытливым взглядом художника все новые и новые ее стороны, он обнаруживал в ней противоречия, внутреннюю неполноценность и несоответствие своим идеалам. Это стало причиной обращения поэта к сатире как к эстетическому средству разоблачения уродливых социальных явлений.

Остановимся лишь на трех объектах, привлекших внимание Павла Васильева и получивших в его поэмах наиболее яркое обличительно-сатирическое освещение. Это, прежде всего, религиозно-церковные деятели и все то, что с ними связано, затем «владыки жизни» и, в-третьих, эстетствующие и политиканствующие конъюнктурщики.

Протестуя против антинародного характера деятельности служителей церкви, поэт в некоторых своих эмоционально-художественных оценках использует широкую палитру сатирических красок. Посмотрите на его попа в «Соляном бунте»:

Из переулка, войску
Навстречу,
Вынесла таратайка
Попа, —
Сажень росту,
Парчовые плечи,
Бычий глаз,
Борода до пупа.
Поп отличный,
Хороший поп,
Нет второго
Такого в мире…
Крестит на играх
Смеючись,
Лоб-
Тяжелою
Двухпудовой гирей.
Конокрадов жердью бил,
Тыщу ярмарок открыл.
Накопил силищу бычью,
Окрестил киргизов тыщу,
Ввек не сыскать
Другого такого.
Слова его –как
В морду подкова.
Он стоит –
Борода до пупа
Ввек не сыскать
Такого попа.

Здесь и ирония, граничащая с сарказмом:

Поп отличный,
Хороший поп,
Нет второго
Такого в мире…

Здесь и выразительный гротеск:

Тыщу ярмарок открыл,
Накопил силищу бычью,
Окрестил киргизов тыщу.

Здесь и метафора:

Бычий глаз
Здесь и метонимия:
Парчовые плечи

При всем при этом нельзя не заметить поэтической переклички с А. Блоком:

А вон и долгополый —
Сторонкой — за сугроб…
Что нынче невеселый,
Товарищ поп?
Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед.
И крестом сияло
Брюхо на народ?

Блок смотрит на своего попа несколько снисходительно, глазами сочувствующего революции. Отсюда и характерная ирония: «Товарищ поп». Он, живущий в сыром нездоровом Петербурге хил и тщедушен, да и двигается как-то суетливо — «сторонкой — за сугроб», а не «как бывало, брюхом шел вперед и крестом сияло брюхо на народ». Одним словом, это городской петербургский поп, который никак не может походить на попа из сибирского Прииртышья, и дело не только в том, что они существуют почти в разное время и в разной среде. Павел Васильев видит своего попа совершенно иначе. Его попа «вынесла таратайка», а не «сторонкой — за сугроб». Он не тщедушен, скорее наоборот:

Крестит на играх,
Смеючись,
Лоб —
Тяжелою
Двухпудовой гирей.

И вовсе не боится власти, как петербургский, а олицетворяет эту власть. Являясь наместником бога, поп, по канонам христианской церкви, должен утверждать мир и любовь. Но герой Павла Васильева явился не для того. Он благословляет «христолюбивое воинство» не на любовь, а на резню, чтобы с божьей помощью исправно:

… рубили
Сирые и босые
Трижды сирых
И трижды босых

 Вот она причина его сарказма:

Ввек не сыскать
Другого такого.
Слова его — как
В морду подкова.

Для полноты характеристики Павел Васильев создает весьма колоритный и, разумеется, сатирический фон — его окружение:

Он пошел,
И за ним —
Весь чин.
Выросший
В чаду
Овчин
И кончин.
Дьякон Шугаев
С дьяволом в глотке.
Пономарь,
Голубой
От чесотки,
Конокрад,
Утекший
Где-то в леса.

И это все вместе создает неповторимо яркий образ церковных мироедов, звериная сущность которых подчеркивается выразительной метонимией и сравнением:

Волчий косяк
Поповской сволочи
Благословлял
Крестами
Резню!!

И если здесь божий слуга дан, скорее, в социальном плане, то в бытовом в поэтической характеристике автора он выглядит ничуть не лучше. Трудно предположить, что сказал бы Бог, не поощряющий чревоугодия, а тем более пьянства, о своем наместнике на земле, увидев эту картину:

Рясу
Располосовав
О заплоты,
Пузом осел
Отец Миколай
И захлебнулся
Парной блевотой:
— Го-о-споди…
(Два жирных
Пальца в рот).
Верую в традиция…
(До самой гортани).

Две ноги –
На них живот
И золотого кресте блистанье.

Последние три строки — лаконизм, доходящий до схематизма, почти как у Маяковского («Две ноги…» и т.д.), создают выразительный и емкий художественный облик лицемерного религиозного служителя и добросовестного чревоугодника.

Поэт в своем обличении беспощаден не только к божьим наместникам, но и к самому Богу. В поэме «Кулаки» мироед Евстигней просит:

Он не утаивал ничего —
Порченных девок, греха, обману:
«Тыщу свечей спалил тебе,
Стлался перед тобой рогожей.
Сам себя в темной своей избе
Мы без тебя
Понапрасну биты.
Дланью коснись
Моей нищеты
Ищу, твой раб,
Свечой подпалю,
Вседержитель боже.
У тебя защиты, —
Господи,
Спаси
Мои животы».

Искренность Евстигнея в сотворении молитвы и ее содержание своим несоответствием создают комический эффект. Но бог, к удивлению Евстигнея, оказался равнодушным к этой сердечной и страстной мольбе. И здесь поэт вновь прибегает к сарказму:

Дородно, розово божье обличье.
Бог, выкатив голубые свои глаза,
Глядел на мир подвластный
По-бычьи.

Сидит развалившись,
Губ не кривя.
Голой пятой облака давя.

И тогда пьяный Евстигней:

… колун вынул,
Долго лежавший у него в головах,
И пошел, натужив плечи и спину,
К богу —
На кривых могучих ногах.

Антитеза «дородно, розово божье обличье» и Евстигней «на кривых могучих ногах» несет двойную композиционную нагрузку. Во-первых, она характеризует участников возникающего конфликта, и, во-вторых, предсказывает его жесткость и бескомпромиссность. Дальнейшее развитие трагикомических событий показано на фоне предшествующей мольбы к богу создают неповторимую картину крушения пьяным Евстигнеев иконостаса.

Загудел колун,
Не ведавший страху,
Приготовясь пробовать
Божьей крови.
Дал ему хозяин
Сажень размаху,
И —
Осподи, благослови!

Облако, кружась и визжа мелькнуло,
Ангелы зашикали:
Ась… Ась… Ась…
Треснули тяжелые божьи скулы,
Выкатилась челюсть вперед, смеясь.

Как только поэтическое слово Павла Васильева встречается с нечто религиозно-церковным, он не может удержаться от иронии н сарказма. В поэме «Синицын и К0»  подчеркивая деталь, антитезу — от гусарства к архиерейству, — поэт весьма талантливо сумел построить образ на синекдохе и метонимии, скрепив это все едкой иронией:

И нога архипастыря.
Гусарский сапог
Год назад сменившая
На мягкую туфлю,
Переступала
Исцелованный
Соборный порог,
Волоча за собою
Бороды,
Плеши,
Витые букли.

(Заметим в скобках, что последние три строки имеют аналог у Маяковского в поэме «Хорошо», но без свойственной поэту иронии):

А в двери —
бушлаты,
шинели,
тулупы…

А далее вновь ирония, но в ее основе уже оксюморон:

Впрочем.
И иные в городе, к слову,
Ангелы водились… И пошли далеко,
Ангелы кожевенные — Ивановы;
Ангелы скобяные — Золотаревы;
Ангелы мукомольные –
Синицын и К0.

Продолжая тему религиозно-церковного лицемерия, нельзя пройти мимо эпизода оплакивания Корнилы Ильича Яркова, во время его похорон. Содержание плача, его народно-поэтическая основа вполне каноничны и не содержат ни тени иронии, но только до тех пор, пока он не связан с живописной картиной «работы» плакальщиц, которые:

Вспоминают, нанятые,
Об атамане.
Рядя покрасневшие
Душу казачью, чтоб в рай раскрылись
Пошире двери
Чтоб не просыпались
Ангелов перья.

Трудно проникнуться благочестием к усопшему рабу божьему Корниле Ильичу Яркову, глядя, как:

Нанятые плакальщицы
Стешка и Сашка
Шажком отступают.
Стукают лбом,
Бьют себя по сытым
Грудям и ляжкам,
Землю оглаживая животом.

Картина вполне реалистическая, но выдержана в откровенно ироническом тоне. При этом некоторые эпитеты («сытые груди и ляжки», «нанятые плакальщицы»), просто реальные факты («Стукают лбом», заметьте, не касаются лбом земли, а «стукают») на границе с гиперболой непосредственно дополняют характеристику Корнилы Ильича Яркова, «из чистого казацкого рода». Заключительные слова плача, произнесенные Сашкой:

Он ли не был
К людям
Жа-а-лостлив?…

в контексте звучат саркастически, оправдывая тем самым и заслуженную гибель атамана и в общем-то правомерный поступок Григория Босого.

Не менее колоритны и сатирические образы тех, кого сейчас принято называть зажиточными казаками. Гонителям поэта достаточно было даже бегло просмотреть его характеристику «владык жизни», чтобы увидеть, что не поэтизировал опальный поэт кулаков-мироедов. Нет. Он остро сатирически подчеркивал их неистребимую жадность, звериную жестокость, неуемное стяжательство, одним словом, нравственную ущербность, хищническую сущность. Яркие, убедительные эпитеты, неожиданные метафоры, точные эмоциональные сравнения и едкий сарказм («большеротые», «волчьи зубы», «ноги дугой», «рыжие», «скопидомы», «хвастуны», «учес», «коровья солома», «лихари», «зачинщики», «пьяные сани» и пр.) создают неповторимый облик «владык жизни». Кстати, перед своеобразным «иконостасом» тех, кто «живет станицами атаманя», поэт дает общую характеристику свадьбы, разудалой пляски молодежи. И как итог:

Машет свадьба
Узорчатым подолом,
И в ушах у нее
Не серьги — подковы.

И это жесткое, как удар копытом (мы уже сталкивались — «как в морду подкова»), настораживает читателя: что-то будет дальше?

А дальше вот что:
Устюжанины, мешаные с каргызом,
Конокрады, хлестанные пургой,
Большеротые, с бровью сизой,
Волчьи зубы, ноги дугой.
Меньшиковы, рыжие, скопидомы,
Кудерем одним подожгут што хоть.
Хвастуны,
Учес,
Коровья солома,
Спит за голенищем спрятанный нож.

А Ярковычистый казацкий род:
Лихари, зачинщики,
Пьяные сани…

Поэт характеризует не только главу рода, а весь род, когда из поколения в поколение передавались «волчьи зубы», «хвастуны», «конокрады», «подожгут што хошь». Тем самым подчеркивается наследственная устойчивость родовых пороков, их глубинность и неискореняемость.

Мало чем отличается от местных атаманов:

Арсений Деров, старый бобер,
Гость заезжий,
Купец с Урала,
Володетель
Соленых здешних озер.

В несколько строк поэт вложил всю преступную биографию Дерова, который разбогател, когда, переступив общечеловеческие законы нравственности, а когда — лишь потому что ему в чем-то повезло.

Те же сатирические приемы, такая же стилистика, но общий портрет «володетеля соленых здешних озер», пожалуй, живописнее. И при этом вновь авторская, а на самом деле речевая характеристика героя:

Ему казаки — друзья
Ему казаки — опора
Ему с казаком
Не дружить нельзя:
Казаки —
Зашшитники
От каргызья,
От степного Хама
И вора!

Нельзя не заметить, что введение речевой характеристики в поэтическую строку не есть новаторство П. Васильева. И у А. Блока не только в «Двенадцати», и у В. Маяковского не только в «Хорошо» с речевой характеристикой, часто сатирической, читатель уже встречался. Однако Павел Васильев делал это не под влиянием творчества своих великих предшественников, а в силу собственной художественной необходимости.

Однако вернемся к Дерову. Поэт называет его «хозяином казни» Григория Босого. Недаром дважды через строчку повторяется  «И вот он встал». Эта тавтология служит для того, чтобы остро сатирический облик гротескно и в то же время совершенно реалистично обрисованного персонажа глубже запечатлелся в сознании читателя.

Интересно, что в Дерове поэт видит не только степную дикость, откуда он родом, сколько некую сопричастность к тому, что сейчас называют «рыночными отношениями». Он «главарь столетия», «губернский муж». Может быть, здесь метафора жестче и несколько неожиданная синекдоха  — «хищный, рябой, на хрупком песке, на рябой монете»… Но совершеннейший в своей образности оксюморон («на медлительных лапках могучая тля”) в сочетании с гротескными характеристиками создают удивительно точный образ «собирателя бессчетных душ».

И вот он встал,
Хозяин казни.
И вот он встал,
Хищный, рябой,
На хрупком песке,
На рябой монете,
Вынесенный
Криворукой судьбой.
Мелкотравчатый плут
И главарь столетья,
Ростовщик.
Собиратель бесчисленных душ,
Вынянченный
На подстилках собачьих.
В пиджаке
Горбоносый губернский муж.
Волочащий тяжелые крылья
Удачи
На медлительных лапках
Могучая тля,
Всем обиженнымволк,
Всем нищим — братец.

Большой поэт всегда искренен, так как в творчестве лицемерие и художественность несовместимы. Поэтому так негативно относился Павел Васильев к поэтам-конъюнктурщикам. В этом смысле нельзя не вспомнить Маяковского, которого таковым считали раньше и еще больше, как мне кажется, сегодня. Но если бы и те и другие внимательно прочли его статью «Как делать стихи», то поняли бы, «социальный заказ», который выполнял поэт, должен идти изнутри, стать его потребностью, зовом (не приглашением — ангажированием), именно зовом к созданию стиха. «Надо браться за перо только тогда, когда нет иного способа говорить, кроме стиха», писал привнесенном извне, когда обнаружится необходимость выразить свое внутреннее «Я», тогда надо писать.

Сергей Шевченко, автор недавно вышедшей книги о Павле Васильева «Будет вам помилование, люди», приводит в ней такое откровение поэта:

По указке петь не буду сроду.
Лучше уж навеки замолчать,
Не хочу, чтобы какой-то Родов
Мне указывал про что писать.
Чудаки, заставить ли поэта,
Если он действительно поэт.
Петь по тезисам и по анкетам,
Петь от тезисов и от анкет…

Кстати, Маяковский в стихотворении «Юбилейное», называя обойму бесталанных поэтов-конъюнктурщиков, не забыл упомянуть и того же Родова. Так что в этом отношении позиция у обоих поэтов одна. Такого рода «поэты» вызывали у Павла Васильева справедливое негодование.

В поэме «Синицын и К0«, описывая завсегдатаев литературного салона Ирины, дочери мадам Горлицыной, поэт дает им убийственную характеристику. И хотя события в поэме происходят в канун революционного переворота 1917 года, в героях читатели могли узнать иных современников Павла Васильева, знакомых ему по поэтическому цеху. Саркастические характеристики, указывающие на их демонстративно-конъюнктурную общественную позицию («стриженный в скобу», «карапуз, щебечущий про асфальт», «дикие и злые охвостья славы» и прочее) весьма красочны:

Здесь бывал
Внимательный к обедам мужчина,
Пахнущий табаком,
Стриженный свирепо в скобу,
По неизвестным и темным причинам
Вызвавшийся
Прославить избу.
И его ненавистник,
В штанах полосатых
Карапуз, щебечущий про асфальт,
В стихах коего
Был
Лишь один достаток –
Богом ниспосланный
Мальчишеский аль.

И третий… четвертый…

И это «и третий… четвертый… досужей толпы забава» свидетельство их множественности, однообразия и безликости.

В этом отношении интересен и эпизод из поэмы «Христолюбовские ситцы», в котором герой беседует с одним из «художников»-приспособленцев, у кого в «стихах Коминтерна топот…»

Христолюбов
Что ж Федор Петрович, знаете вы художников?

Федосеев
А как же? Разве не видали
В моей квартире на стене
Картины?

Христолюбов
Нет-нет…

Федосеев
Товарищ Сталин на трибуне
И Ворошилов на коне.

В две строчки поэт вложил весь разоблачительный смысл саркастической характеристики «художника» и тонкой иронией — «на трибуне», «на коне» — дает понять свое отношение к «отцу народов» и его окружению.

Поэт в своей сатире не останавливается на разоблачении литературных приспособленцев из тех, кого Маяковский называл «бездарнейшая погань». Особое негодование, а с ним и соответствующее сатирическое обличение вызывает у него конъюнктурщики политические, те самые, которые:

Со всех необъятных российских нив,
С первого дня своего рождения
Стеклись они,
Наскоро оперенья переменив,
И засели во все учреждения.

Яркий образ такого вот совслужащего, который, прячась в псевдореволюционную фразу, пытается остаться на плаву, чтобы «свить себе уютные кабинеты и спаленки», показывает Павел Васильев в «Христолюбовских ситцах». В эпизоде, где герой беседует с директором комбината, поэт вновь обратился к антитезе, уже испытанному им сатирическому приему. Откровенному, несколько наивному и искреннему Христолюбову противопоставлен партийный приспособленец и выжига, директор. Отказавшись от авторской характеристики героев, поэт прибегает к речевой, вот диалог, где наивная искренность Христолюбова сталкивается с административным напором «ортодокса»:

Директор
А на какие средства ?

Христолюбов
Иконы рисовал…

Директор
Так.
Разбитый,
На корню подгнивший,
Ремесел прежних
Не забывший.
На ситцах расцветает враг.

Христолюбов
Враг?

Для утверждения своего революционно-партийного целомудрия директор обрушил на собеседника обвинение во враждебной деятельности.

В целом возникает убедительный портрет одного из тех, у кого

На стенке Маркс,
Рамочка ала,
На «Известиях» лежит котенок греется, —

кого Маяковский справедливо назвал звучным и хлестким словом «дрянь».

Несомненно, что в небольшом сообщении невозможно охватить все стороны сатиры Павла Васильева. Однако из приведенных примеров можно заметить, что сатирический талант поэта, по преимуществу лирического, весьма своеобразен, и потому интересен. Говорить о том, что в своем творчестве Павел Васильев испытал влияние А. Блока и В. Маяковского было бы чересчур смело, так как заметных оснований к этому не видно. Но то, что определенные жизненные явления они рассматривали с одинаковых или близких позиций, — бесспорно. Однако эмоционально-эстетическое решение общих тем у нашего поэта-земляка несколько иное — яркое, звонкоголосое, но в то же время грубоватое, одним словом, Васильевское, впитавшее в себя и колорит казачьего быта, и раздолье Прииртышских степей. Мы еще не можем сказать, что поэт в чем-то пошел дальше своих великих предшественников, но считать, что он отстает от них нельзя.

Ф.А. ТАРАСУЛО

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *